Самарский портал "Технологии, компьютеры"

Главное дело моей жизни. Часть 1.

Главное дело моей жизни. Часть 2.

Главное дело моей жизни. Часть 3.

ЗНАНИЕ - СИЛА

Когда система ОКТАВА сформировалась, я подумал о том, что неплохо бы преподавать её в вузах, и не как программный продукт, а как элемент подготовки инженеров. Как-то в виде калыма я монтировал локальную сеть в кабинете, которым заведовал сотрудник кафедры «Основ конструирования машин» (хотя, возможно, тогда она называлась иначе) Александр Григорьевич Керженков, и поведал ему свои мысли. Мол, сложилась очень странная ситуация: нас учили математике, физике, сопромату, газо- и термодинамике, обработке металлов давлением и резанием, этим самым основам конструирования. Получив диплом, мы умели рассчитать, начертить, разработать технологию изготовления, оформить чертёж. Но вот выпускник приходит в КБ, которое разрабатывает изделия, состоящие из сотен и тысяч (а где-то десятков и сотен тысяч) компонентов, и тонет в этом объёме документации, потому что его не учили, как эта документация устроена, как комплектуется, как работает архив. И вообще архив – это что-то скучное и пыльное, «а мне летать охота». С моей стороны это было желанием помочь родному вузу в устранении дыры в инженерном образовании – как бы мы тогда не были бедны, брать денег с образовательных учреждений я не планировал. Однако был и прицел на долгосрочную перспективу, понимание того, что студент, выучившийся на нашей системе, захочет видеть её и на работе, тем более, что конкурентов у нас не было. Я не увидел в глазах Керженкова особого воодушевления и желания немедленно донести мои идеи до своего руководства, но не было и неприятия. Забегая вперёд должен сказать, что сыну, который окончил в 2014 году тот же факультет, что и я, о ведении документации тоже никто ничего не рассказывал: у него были те же, безусловно, необходимые, но совершенно недостаточные для инженера «материальные» предметы плюс автоматизация черчения, которую нам, разумеется, не преподавали.

О МОРАЛИ

Мои разговоры с Керженковым с одной стороны не имели последствий, с другой – очень важны для понимания последующих событий, поэтому прошу читателей их запомнить.

1993 год для нашей лаборатории был знаменателен тем, что директор ВИТСТРОЙДОРМАШа Александр Петрович Кулясов почувствовал в себе бизнесмена. Но не настоящего, а советского, про которого писал Лев Рубинштейн в своём эссе «Сбыт мечты». Не откажу себе в удовольствии частично процитировать этот гениальный текст.

Я думаю, что младокомсомольцы и младочекисты поздних советских лет, когда уже "развитой социализм" прокис и протух настолько, что от него и его прелестей стали воротить нос даже они сами, тайно мечтали о капитализме - не о том, который реально существовал и существует в современных развитых демократиях, а об этом самом, агитпроповском, которым стращали несколько поколений строителей коммунизма.

Они мечтали о том самом капитализме:
- где человек человеку волк,
- где всем правит чистоган,
- где все покупается и продается,
- где действует лишь логика денежного мешка.

Пожалуй, про Кулясова надо рассказать подробнее. После окончания КуАИ меня как

обладателя диплома за лучшую студенческую научную работу, оставили на кафедре «Теория двигателей», которой заведовал ректор Виктор Павлович Лукачёв. Однако работа там у меня не задалась, а когда опубликовали мой первый печатный труд, указав в списке авторов всех моих начальников, а про меня «забыв», я понял, что с этими людьми работать не хочу. Меня представили Кулясову, который тогда был в должности главного конструктора КСПО, и он предложил работу исследователем в станочной лаборатории. На заводе мне было комфортно: я мог делать что хотел, а поскольку хотел я делать что-то полезное, то никто (за малым исключением) мне не мешал. Фактически я организовывал то, что сейчас принято называть стартапами, только вместо финансовых инвестиций получал натурой ресурсы предприятия. С Кулясовым мы подружились, ходили вместе в баню, он неоднократно бывал у меня в гостях, иногда подвозил меня до дома на своём шикарном Volvo двухсотой серии, привезённом из командировки в Германию. Он вообще любил хорошо и вкусно жить – этакий Ноздрёв в хорошем смысле. Высокого технического профессионализма я за ним не замечал, но администратором Кулясов был прекрасным и отношения с людьми выстраивать умел.

Когда Соловьёва назначили к нам директором, Кулясов очень быстро сумел стать его правой рукой, поэтому моя компания по свержению Соловьёва объективно била и по нему. Про совместный переход в ВИТСТРОЙДОРМАШ мы точно не сговаривались, тем более, что он перешёл туда позже меня и стал моим начальником, но я такому совпадению был только рад. Я, как и на заводе, делал то что хотел, только теперь уже совершенно официально. Институт работал по договорам, и если раньше эти договора формально распределяло министерство, то в 90-е руководители отделов и лабораторий стали волками, которых должны кормить ноги. Это было то, что называлось хозрасчётом: одна часть перечисленных по выполненным договорам денег шла институту, другой частью распоряжался я, распределяя зарплату подчинённым по своему усмотрению. И поскольку при уже созданном уникальном программном продукте мне было несложно находить заказчиков, я приносил в копилку института значительно больше остальных. Так что никаких поводов для конфронтации у нас не было: Кулясов руководил институтом (и это было совсем не лёгкой задачей в то время), я руководил разработкой продукта и по мере сил давал возможность институту существовать. Тем не менее, в один прекрасный момент Кулясов меня выгнал. Но поскольку открыто он это сделать не мог, нашёл к чему придраться и посадил на голый оклад, который не повышался адекватно инфляции и к тому времени составлял несколько процентов от моей реальной зарплаты.

По своему характеру я всегда стремился сделать работу, а не заработать, считая, что при сделанной работе деньги от меня никуда не денутся. Так оно и случалось: на заводе моя квалификация была оценена, и я довольно быстро как инженер-конструктор получил первую категорию, а многочисленные гонорары за изобретения и рацпредложения приносили ещё несколько окладов. В институте вообще была прямая зависимость зарплаты от объёма заключённых договоров и выполненных работ, и тоже грех было жаловаться. Наверное, открыв свою фирму, я бы заработал больше, но заниматься бизнесом было бы в ущерб самой работе над системой. Понимаю, что сейчас это звучит странно, но 1993 год – это только самое начало реформ, да и вообще я считал людей, с которыми съел пуд соли, своими надёжными партнёрами.

Но поскольку положение стало безвыходным, открыть фирму всё же пришлось. Не мудрствуя лукаво, назвал её «Компас-93». Открыл счёт в банке, заказал печать, принял на работу членов своей команды. На наше счастье один из сотрудников, пришедших в коллектив уже в институте, Вячеслав Ильин, имел хороших знакомых в компании ACS. Он представил меня Валерию Семёновичу Фишману, и мы с ним договорились о партнёрстве, примерно на тех же условиях, что я работал в институте. ACS предоставляет нам помещение, компьютеры и телефон, а также юридическое и бухгалтерское оформление работы с заказчиками, мы часть заработанных денег отдаём им. С той разницей, что по соглашению с ACS все права на продукт остаются за нашей фирмой.

Поскольку у нашего продукта были реальные заказчики, нужно было переоформить договора с института на ACS, что было успешно сделано. Первый акт выполненных работ я привёз от Саранского экскаваторного завода. Ждём неделю, ждём другую – денег от заказчика нет. Звоню – что-то мямлят. Еду к ним опять – объясняют, что тяжёлое положение, денег на оплату пока нет, надо ждать, когда появятся. В переводе с русского на русский, просто кинули. Иду к Фишману: мол, работа сделана, акт подписан, к работе заказчик претензий не имеет, ваш ход. Он приглашает в кабинет каких-то серьёзных товарищей, я им предлагаю часть денег, которые они вытрясут с заказчика. Они на меня удивлённо смотрят. Мы бы, говорят, и за всю сумму задницы не подняли, и за десятикратную ещё бы сильно подумали, ты, говорят, не по адресу обратился. После чего Фишман вежливо, но твёрдо, показал нам на дверь, за что я его, разумеется, не осуждаю.

Тут посыпались и все остальные заказчики – время наступило такое, что всем заводам стало плохо. Кидать больше никто не кидал, но и планов информатизации ни у кого не было, не до жиру. Наконец остался один Курганский автобусный завод, но и он стал пускать пузыри, идя ко дну. В очередную командировку Седов предупредил, что этот платёж будет последним, но при этом сказал, что система ему очень нравится, и ему будет жаль, если она погибнет. Он созвонился с коллегами с других заводов, и предложил проехать с ним – вдруг получится.

Первым был завод колёсных тягачей. Под этим названием скрывались специальные многоосные автомобили, разработанные в Минске и используемые в основном для транспортировки баллистических ракет. В тот период военная продукция не имела спроса, страна не собиралась ни с кем воевать, и уже изготовленного было в избытке. Самое модное слово того времени: «конверсия» - использование военных технологий в мирных целях. Специалисты завода показали мне чертежи тягача, доработанного под установку на него автомобильного крана. Эту разработку они вели совместно с ивановским заводом автомобильных кранов, и в этом была своя логика: кабина курганских тягачей низкая, а две управляемые передние оси обеспечивают хорошую манёвренность, столь необходимую на строительной площадке. С этими чертежами я пришёл на самарский завод «Сокол» к уже упомянутому главному конструктору Валерию Николаевичу Филиппову – очередной катаклизм на КСПО забросил его туда. Технически вроде бы всё срасталось, но у руководства завода были такие же планы, как у Кулясова: овладеть недвижимостью и извлечь от её продажи сиюминутную прибыль. Такая же крыловская «свинья под дубом вековым».

Вторым был Курганский Машзавод. Он тоже работал на войну, но выпускал более приземлённую технику: боевые машины пехоты, поэтому и дожил до наших дней, хотя, естественно, находится под санкциями. Там я встретился с начальником группы САПР ОАО «Специальное конструкторское бюро машиностроения» Валерием Голованёвым. Как мог изложил идею, продемонстрировал работу. Валерий сказал, что они ведут собственную разработку в области инженерной графики, поэтому он пока не видит смысла во внедрении нашей системы. Тем не менее мы договорились, что я оставлю копию, он покажет систему представителям разных служб, и, если те проявят интерес, свяжется со мной.

Конечно, у читателя возникает законный вопрос: а как же защита от копирования, где защита авторских прав, как можно было просто так оставить.

Во-первых, в то время в руководстве предприятий и их структурных подразделений были специалисты, а не барыги, и значит существовала цеховая солидарность.

Во-вторых, интегрированная система машиностроительного предприятия – это не файловый менеджер или текстовый редактор, который легко можно заменить на аналог. Если уж нашу систему внедрять, то всерьёз и надолго, если не навсегда. А значит при внедрении необходимо участие разработчика, который видит перспективы развития и знает всё то, что не попало в документацию.

В-третьих, Голованёв по своей квалификации программист, а не инженер, и из моего короткого рассказа если и уловил общий замысел, то не мог представить подробности работы системы.

И главное: когда всё вокруг рушится и земля уходит из-под ног, уже не думается о высоких материях – выжить бы.

Это всё читателю важно запомнить, также как важно было запомнить разговор с Керженковым. Это та самая присказка, без которой сказка теряет смысл.

Кроме этих визитов на курганские предприятия у меня было множество переговоров. В Самаре это ЗИМ, КИНАП, Авиакор, Средневолжский станкозавод, Строммашина, КСПО… Звонил своим друзьям во Львов: на автобусный завод, завод автопогрузчиков – но в Украине с промышленностью дела обстояли не лучше, те же самые «красные директора», дорвавшиеся до власти, хапали всё, до чего смогли дотянуться.

Главное дело моей жизни. Часть 5.

Главное дело моей жизни. Часть 6.